godorak

Вот счастливый малыш сидит на загорелых папиных плечах, большие мужские руки уверенно держат пухлые детские ножки.
Вот утренник в школе или, может, в детском саду, и они оба любуются белочкой или зайчиком, скачущим в самом центре визжащего, веселого, счастливого детского круга.
Вот море до горизонта. Небо до моря. Песок до воды. В воде волны, синие синие, и там, в синеве, как будто в счастливом сне, стремительно и неслышно идет под белым парусом яхта. На песке сидит босой мужчина, он улыбается, и солнце блестит на загорелой коже его плеча, и самое главное – это любимый мужчина, открытый, понятный и ясный, мужчина «навсегда», что бы ни случилось и как бы ни повернулась жизнь!..
Ольга Громова знала совершенно точно – если сильно чего нибудь желать, это обязательно сбудется. Самое главное – желать… правильно.
Из того, о чем мечталось когда то, сбылось почти все – дети, утренники, семейные пикники на природе, собственное дельце, небольшое, но свое, доход не бог весть какой, но на все хватает. На море, правда, пока так и не съездили, но, главное, Стас счастлив! Ему всю жизнь так хотелось заниматься машинами – вот он и занимается в своей автомастерской, где все как у людей, и гараж, и мойка, и мастера хорошие!.. К нему даже в очередь записываются, и вообще в их городке ее муж – человек не последний.
Когда она так подумала про Стаса – не последний, мол, человек! – ей стало вдруг ужасно смешно. Ну, надо же, до чего дело дошло, она думает, как какая то клуша из кино про провинциальную жизнь!.. Лежит с утра пораньше под бочком у любимого супруга и размышляет – всерьез! – о том, что ее муж занимает «известное положение», и сама от этого в восторге.
– Ста ас, – позвала она тихонько и засмеялась.
Ей очень хотелось, чтоб он проснулся. Она повернулась, подперла голову рукой и уставилась на него – вдруг он просто так возьмет да и проснется, но он, конечно же, не просыпался! Тогда она дунула ему в ухо. Он завозился, как разбуженный среди зимы медведь, но глаз не открыл.
Она знала, что он уже не спит, конечно. И все это была просто игра, и ей нравилось в нее играть.
Сделав вид, что совсем уже собирается вылезать из постели, Ольга неожиданно прыгнула на мужа. Какое то время он крепился, а потом все же захохотал, и из под одеяла высунулась рука и утянула ее туда, где было горячо и щекотно.
Некоторое время они целовались под одеялом, а потом Ольга вынырнула, просто чтобы подышать немного.
– Мама!
Они замерли, как школьники, застигнутые родителями на бабушкином ковровом диване.
– Е мое…
Ольга быстро зажала ему рот рукой. Если лежать тихо и признаков жизни не подавать, может, еще и…
– Мама! Мам, вставай!
– Да что такое то?! Чего она поднялась ни свет ни заря?!
Ольга вздохнула.
Ничего не выйдет, это уже ясно как день.
День, день…
День настал, ничего не поделаешь. Лучше бы еще хоть немножко он не наставал, честное слово!
– У Машки сегодня утренник. Вчера она никак не засыпала, а теперь вот видишь… готово дело!
– Вижу. – Вид у Стаса был сердитый, и Ольга, просто чтоб его утешить, прошептала ему в самое ушко:
– Ничего, мы вечером все успеем. Да?
Он пожал плечами и зевнул, широко, во всю пасть. У него были великолепные крупные, белые зубы, как у молодого хищного зверя.
– Ты на утренник то приедешь, папочка?
Стас захлопнул рот так, что зубы клацнули.
– Там поглядим.
Дверь скрипнула, и Ольга нырнула под одеяло – где то там осталась ее скомканная ночная рубашка. В дверном проеме показалась растрепанная Машкина голова, которая сказала громким шепотом, со смешным негодованием:
– Мама! Ну, мама же!

( Read more... )

Года два назад случилась у них внезапно короткая и бурная любовь, которая так же быстро и бестолково закончилась.
Игорь Леонтьев был женат уже лет двадцать, имел взрослых и умных детей и такую же взрослую и умную жену, которая на шалости талантливого мужа смотрела сквозь пальцы. Или это редакционным барышням казалось, что сквозь пальцы?
Лидия влюбилась в шефа, с которым к тому времени проработала уже больше года, неожиданно и сильно, изменив своему главному жизненному правилу – никогда не связываться с женатыми мужиками.
Потом… потом он так же неожиданно охладел к ней, а она к тому времени уже насочиняла себе сказок о том, как хорошо они будут вместе жить, какие у них будут дети и выходные на даче. Конечно, никаких детей и дач Игорь Леонтьев и не думал планировать, и Лидия выползала из этой никому не нужной любви долго и трудно.
Понеся значительные потери, войска отступили на заранее подготовленные позиции.
Не было никаких подготовленных позиций.
Потери были, а подготовленных позиций не было.
Она чуть с работы тогда не ушла, но уходить было особенно некуда, а зарабатывать нужно, и каждый день начинался с кровавой борьбы с самой собой, и каждый день она напоминала себе, что нужно жить и работать, и есть, и спать, и дышать…
В конце концов она привыкла работать, дышать, есть и спать, не напоминая себе поминутно, что жизнь все таки еще не кончилась.
Она не любила об этом вспоминать. Сам же “предмет”, как называла ее кавалеров бабушка, ничего не замечал.
Он так же легко и блестяще работал, делая карьеру одной левой – так, по крайней мере, это выглядело со стороны, – менял любовниц, сюсюкал по телефону с женой и дочкой и к Лидии относился с ровным покровительственным добродушием, однако ошибок не прощал и никаких скидок не делал.
– Шевелева, ты же классный журналист, что ты несешь про какие то телефонные звонки, которые тебя расстраивают до невозможности? – спросил шеф, прихлебывая кофе и неприятно морщась. – Распустились вы все от того, что я вас загружаю мало. Ну что ты смотришь?
Иногда, как вот сейчас, Лидию раздражали разговоры о лени и нерадивости сотрудников. Сотрудники были как сотрудники, не более и не менее нерадивые, чем все остальные люди на планете Земля. Иногда, когда им задерживали или не давали зарплату, они работали хуже, чем нужно, иногда, особенно в дни больших потрясений, которые случались то и дело, журналистский азарт брал свое, и тогда все работали не за страх, а за совесть. И газета у них отличная, одна из самых профессиональных, уважаемых и читаемых.
– Игорь, я сейчас допишу, – пообещала Лидия подхалимским тоном. Не объяснять же ему, что она не разделяет его взглядов на всеобщую лень! – Пропусти меня к компьютеру!
– Валяй, – разрешил он и подвинулся. – Дай только я одним глазом гляну, что ты там насочиняла.
Она всегда ужасно волновалась, когда он читал ее тексты. Все таки журналист он был от бога, и, когда он говорил “плохо”, это означало, что написанное на самом деле никуда не годится.
Читал он секунд сорок.
– Вот это ни к черту… и здесь тоже. Перепиши. Не просто поправь, а перепиши. Все остальное нормально, не трогай, а то увязнешь совсем. Поняла?
Это был высший балл, редкая удача. “Все остальное нормально, не трогай…”
– Хорошо, Игореш, – пробормотала благодарная Лидия. – Я быстро управлюсь, быстрее даже, чем за полчаса.
– Давай, я жду, – сказал он уже из за двери. Лидия подождала, пока затихнут в коридоре его всегда легкие и стремительные шаги, которые она узнала бы и через сорок лет, и повернулась к верному компьютеру.
– Ты меня прости, – сказала она ему. – Тебе сегодня попало…
Он был старый, умный и всепрощающий, как пес. Они с Лидией всегда понимали друг друга.
Она погладила его по пыльному боку и вытряхнула из пачки сигарету. Уже вчитавшись в текст, который надлежало переписать, она вдруг вспомнила про телефонный звонок.
Нет.
Речь шла явно не о футболе.

* * *

– Егор Степанович, я вам больше не нужна?

( Read more... )

Это была ужасная чепуха, и он понимал, что чепуха, но все таки думал именно так, и довольно долго.
С лестницы они, не говоря друг другу ни слова, повернули в гостиную и через французское окно вышли на лужайку, где было тепло, и солнце припекало, и весело пахло розами и еще чем то приятным, похоже, свежевыпеченными булками, и Маша повела носом – ей хотелось есть, потому что за завтраком она совсем ничего не съела, «из приличия».
Когда в доме происходит убийство, считается, что никто ничего не может есть, потому что «кусок не лезет в горло». Если лезет, то это свидетельствует о душевной черствости либо о причастности к кошмарному преступлению.
– Как я люблю май, – пробормотал рядом Родионов и потянулся, закинув руки за голову, потом охнул и перестал тянуться. – Лето впереди, и все такое!… В Турцию поедем отдыхать?
– Когда, Дмитрий Андреевич?
– В августе, наверное. Я как раз книжку сдам.
– Как?! – тяжело поразилась бедная Маша, за два дня совершенно отвыкшая от своих секретарских обязанностей. – Как в августе?! Марков с ума сойдет! Он ждет ее самое большее недели через две, а никак не в августе!
Родионов засмеялся – так горячо она вступила в дело!
– Нет, не эту! Следующую.
– За три месяца не успеете, Дмитрий Андреевич.
– Успею.
– Не успеете. Пообещаете и не сдадите, а мне Валентин Петрович голову снимет!
– Ничего, он снимет, я приставлю. Подумаешь, твоя голова! Все таки не моя!
Иногда он шутил именно так, и Маша пропускала такие его шутки мимо ушей.
За спиной послышались шаги, и появилась Мирослава. У нее был озабоченный вид – может, «чоловик» вместо «горилки з пэрцем» хватил керосину?…
– Доброго вам дня! Через час второй завтрак, так шо ласкаво просимо на каву з булкамы!
– Спасибо, Мирослава Макаровна!
– Встретите Олесю, передайте ей, что Стас ее ищет, бедный мальчик, потерявший отца! Ему нужна ее поддержка, а она куда то запропала совсем! И про завтрак ей скажите, будьте ласкавы!
Сейчас она напоминала удрученную деревенскую тетку в своем нелепо нарядном костюме, с платком, засунутым за обшлаг рукава, и ничего демонического не было в ней, и нельзя было даже подумать, что это именно она вчера никак не могла решить, стоит ли Машу сажать вместе со всеми за стол, «бо» она прислуга.
– Хорошо, Мирослава Макаровна!
– А город ведь так и не посмотрим, – проводив ее глазами, сказала Маша. – Сказочный город. Волшебный. Одна Андреевская церковь чего стоит. Или дом с химерами, который Городецкий построил!
– Кто такой Городецкий?
– Знаменитый киевский архитектор! – Кажется, она едва удержалась, чтобы не добавить «темнота» или что то в этом роде. – Он построил в Киеве несколько домов, и этот самый знаменитый, с мордами, хоботами, горгульями и прочим. И еще я хотела в квартал за Театром Ивана Франко. Там как в Париже, и каштаны цветут, наверное!
– Я привезу тебя в Киев, – вдруг пообещал Родионов. – Будем три дня гулять и больше ничего не станем делать. Я даже роман писать не буду. Договорились?
Маша Вепренцева сбоку посмотрела на своего работодателя.
Что она могла ему ответить?
Да, договорились? Вези меня в Киев, гуляй со мной по улицам, пей со мной кофе в маленькой французской кофейне за углом улицы Михаила Грушевского? Нет, не договорились? Потому что вам то ничего не будет, а я, может быть, после всего этого просто напросто умру, когда позвонит ваша очередная девушка и вы станете с ней разговаривать обыкновенным голосом, а потом возьмете машину и уедете на свидание? А мне нельзя умирать, у меня дети маленькие!
– Пойдемте погуляем, – вдруг предложила она. Просто так, потому что ей больше не хотелось думать, а хотелось погулять с ним по солнышку. – До стоянки и обратно. Это, между прочим, не так уж и близко.
Он покивал, соглашаясь, и они пошли в обход, чтобы не лезть через кусты, как Маша вчера, когда ее то и дело за этим занятием заставали разные люди.
Она шла и думала – что же здесь все таки произошло? Что?

( Read more... )

Маша Вепренцева кивнула.
– Ладно, – сказал Родионов решительно. – С этим самым шантажом мы разберемся в Москве, на свежую голову. А сейчас нам нужно понять, кто прикончил Головко, пока он не прикончил тебя, любознательная ты моя. Если Нестор журналист и собиратель сенсаций, значит, информацию про развод в прессу сдал именно он. Нужно понять, почему это приводит в такой ужас Лиду Поклонную и не замешан ли тут старший Головко, которого зарезали.
– А младший вчера поссорился со своей сильфидой, – подхватила Маша. – Причем серьезно поссорился, она сегодня даже к завтраку не вышла, ее никто не видел.
– Может, ее тоже зарезали? – пошутил Родионов и, взглянув на Машино лицо, понял, что пошутил неудачно.
– И Весник, – подхватила Маша. – Я так и не поняла, зачем он полетел с нами.
Тут Родионов вдруг вспомнил. Он же слышал разговор, когда телефон подключил его к линии, по которой разговаривал Весник, и ничего хорошего не было в услышанном, и ему не хотелось рассказывать о нем Маше, потому что Весник был друг, а не враг, единственный, кроме них двоих, проверенный человек в этом странном доме. И, рассказывая – Родионов все таки решился, – он все время чувствовал себя предателем, как будто предает друга, и это было гадко, скверно, но ничего нельзя было поделать.
– Странно, – выслушав его, сказала Маша. – Очень странно. Выходит, у него здесь какая то определенная цель, о которой мы ничего не знаем, правильно? И кто это на него должен был… выйти? Он же сказал – на меня еще никто не выходил, да?
– Ну да.
– Может, спросить у него? Просто спросить, а?
Родионов подумал немного и потушил сигарету.
– Так мы и сделаем. Пошли.
– Дмитрий Андреевич, почему вы кидаете бычки в вазу?
– Да потому что здесь нет пепельницы!
Родионов знал, что Маша терпеть не может, когда он сует окурки в цветочные горшки и кофейные чашки, и дома старался никогда этого не делать, потому что она немедленно кидалась убирать, и ему становилось стыдно. Вот и сейчас она подхватила со стола вазу, на плоском дне которой болтались два его окурка, и понеслась вокруг стола, выискивая мусорную корзину. Корзина нашлась далеко под столом, и Маша полезла под стол, пыхтела там некоторое время, а потом затихла.
– Маша?
– А!
– Маша, ты там навеки поселилась?!
Она вылезла из под стола без всякой вазы, но с кучкой каких то цветных обрывков, стиснутых в кулачке.
– Господи, что ты там опять нашла?! Что ты шаришь по чужим помойкам уже второй день!
– Не знаю, – сказала она. – Кажется, это фотография.
Она снова нырнула под стол и вытащила на свет божий корзину – обыкновенную кабинетную корзину, сплетенную из тонкой проволочной сетки, абсолютно пустую. Несмотря на то, что она была пуста, Маша перевернула ее и потрясла, а потом посмотрела на то место, куда, по ее мнению, должны были высыпаться невидимые вещественные доказательства.
Родионов подошел и присел на корточки рядом с ней.
Разноцветные кусочки, не слишком мелкие, и впрямь были похожи на разорванную фотографию, глянцевые, блестящие.
– Кто то рвал здесь фотографии? – вывернув шею, Маша посмотрела на него. – Бросал под стол?
Родионов пожал плечами.
Чем дальше в лес, подумалось ему, тем больше дров.
Нет, не так.
Чем дальше в лес, тем яснее пень, так будет по современному.
Он вытряхнул у нее из ладони обрывки и разложил их на ковре, цветной стороной вверх. Маша дышала у него за плечом.
– Надо спросить у горничной, во сколько она убирается. Или у них не одна горничная?

( Read more... )

– Вы хоть скажите нам, кто он такой, чтобы мы сразу поняли, о ком идет речь, – подал голос Боря Крюков. – Вы же сказали, что не могли его узнать, а потом узнали, когда он вам по голове дал.
– Узнала, – сказала Мелисса. – Я потому и кричать не могла. Это свой человек, понимаете? Ну, вот если бы господин подполковник вдруг увидел, что это вы собираетесь его зарезать, Боря.
– Я?! – поразился Боря. – Зарезать товарища подполковника?!
– Да она для примера говорит, для примера!
– Не собираюсь я его резать, вот те крест святой, – и старший лейтенант размашисто перекрестился.
И все трое улыбнулись друг другу.
Они хорошие мужики, вдруг поняла Мелисса. Они отличные мужики. Они устали, ночь, у них работа тяжелая, но они слушают меня, утешают меня и готовы разбираться в ситуации хоть до утра. Потому что у них такая работа. Если они играют солдафонов и недотеп, то не потому, что сами такие, а потому, что работа у них такая и жизнь заставляет их так играть.
Василий Артемьев всегда говорил – проще всего оправдывать ожидания. Если постоянно подозревать человека в том, что он подлец, и ждать от него подлостей, то рано или поздно он непременно станет их делать. Просто потому, что устанет или не захочет доказывать окружающим, что он «не такой».
Если вы хотите видеть в милиции «оборотней в погонах», солдафонов, грубиянов и невежд – получите и распишитесь! Никто не станет лезть из кожи вон, доказывая вам обратное, объясняя, что в милиции, как и в детском саду, как в аптеке или гастрономе, работают разные люди, и у них разный подход к делу и разное понимание совести и долга!
Мы помогаем вам, мы работаем в меру своих сил и своего профессионализма, и, ей богу, нам наплевать, что вы при этом о нас думаете!
– А можно мне еще чаю? – Она подняла руку к глазам и пошевелила пальцами, как это делают врачи в кино, когда проверяют, адекватен пациент или нет. – Я уже могу его держать!
– Боря, подсуетись!
Старший лейтенант забрал оба стакана с подстаканниками, вышел в коридор и тут же вернулся, но уже без стаканов.
– Может, водки вам налить? – предложил подполковник.
– Ей нельзя, она беременная, – встрял лейтенант.
– Да ну? – удивился подполковник. – У вас, значит, на ваших телевизионных высотах тоже такое бывает?
– Какое? – прищурилась Мелисса Синеокова, которой с каждой минутой становилось все лучше и лучше в их компании. Если бы еще добавить к ним Василия Артемьева, то лучше ничего и не надо! – Что вы имеете в виду?
– Ничего, ничего, – забормотал подполковник, продолжая свою игру, – это я так просто, для сведения!..
– Этот человек был рядом со мной много раз, и я даже представить себе не могла…
Тут вдруг широко распахнулась дверь в коридор. Так широко, что ударилась о стену, и портрет Дзержинского, довольно криво приколоченный в простенке, еще больше накренился, поехал и с грохотом свалился на пол.
В распахнувшуюся дверь вошли какие то люди, довольно много, и Мелисса вдруг вскочила на ноги, когда узнала в этой группе Леру Любанову.
– Добрый вечер, – сказал кто то из этой группы. – ФСБ России. Прошу всех оставаться на своих местах.
– Все не могут на местах, – пробормотал старший лейтенант Крюков. – Вот Феликс Эдмундович, к примеру, упал.
По стеночке он добрался до портрета, поднял его с пола, протер рукавом, сдул невидимые пылинки, пристроил на место и улыбнулся невинной детской улыбкой.
– Милка! – закричала Лера и протолкалась вперед. – Милка, ты жива?
И она кинулась к ней, наступила ей на ногу, которую прежде уже основательно отдавил Василий, обняла и припала к ее груди. Мелисса подняла руки, которые все еще слушались не очень, и тоже обняла Леру.
От Леры пахло духами, улицей, кофе и еще чем то славным, сигаретами, что ли, и этот запах в канцелярском холоде ночного милицейского кабинета показался Синеоковой самым родным на свете.
– Как хорошо, что ты приехала, – говорила Мелисса, – вот молодец, что приехала!
Черные Лерины волосы лезли ей в нос, и от этого хотелось чихать.
– Добрый вечер, – сказал кто то негромко и безучастно. – Это твоя подруга?

( Read more... )

– Какое окно? Варвара вздохнула.
– Когда у шефа в кабинете помер посетитель, а я вошла, окно было открыто. Кто его открыл? И зачем?!
– А а! – обрадовался Игнат. – Это ты про труп!
– Про труп.
– Так его твой шеф и открыл, – сообщил Игнат радостно, – я видел.
– Как.., видел? – опешила Варвара.
– В свое окно, – гордо сказал Игнат, – я весь день на месте сидел, на улицу смотрел, программа у меня не шла, и видел, как твой шеф на подоконнике стоял и раму дергал. Я еще подумал – чего это его понесло окно открывать, кондиционеры у вас сдохли, что ли?
– Шеф на подоконнике стоял?! – вскрикнула Варвара.
– Стоял, – подтвердил Игнат, – а что? Это имеет какое то значение?
Это имело огромное значение, но она не могла сказать об этом Игнату.
Шеф на подоконнике – это невозможно себе представить, но врать Бражникову не было никакого резона.
Окно открыл шеф – и что дальше? Она была уверена, что как только узнает, кто открыл окно, узнает и все остальное, но теперь, кажется, все запуталось еще больше.
– Ты.., точно видел?
– Точно. А что такое то? Покойник ожил?
– Да не ожил! – с досадой сказала Варвара. – Я просто.., думаю. Не каждый день в кабинете у шефа кто то помирает.
– Это шеф его прикончил, точно, – заговорщицки прошептал Игнат, – я тебе давно говорил, а ты мне не верила.
Варваре до смерти хотелось рассказать кому нибудь о своих подозрениях и страхах, и Игнат в данный момент выглядел наиболее подходящей кандидатурой. Она даже рот открыла и придвинулась к нему поближе вместе со своим стулом, но тут в приемную ввалилась Владислава, нагруженная пакетами, пакетиками и сверточками.
– Привет! – провозгласила она сексуально хриплым голосом. – Что это за очки? Ты новые купила, да?
– Нет, – ответила Варвара, а Игнат подскочил как ужаленный и метнулся к выходу. Варвара пожалела, что она не может метнуться вместе с ним. – Просто у меня под глазом синяк.
– Как интересно! – выдохнула Владислава и пристроила свои пакетики на Варварины бумаги. – А шефуля? На месте?
– На месте.
– Добрый?
– Злой.
– Ты его уже вывела из себя? – скорее констатировала, чем спросила, Владислава и уронила в кресло короткую шубку. – Сейчас мы его покормим, и он подобреет.
Варвара поднялась, взяла легчайшую надушенную шубку и повесила в шкаф.
Игнат видел, как шеф открывал окно. Все правильно, окна компьютерного отдела как раз напротив их окон, приемную и кабинет видно отлично. Зачем шефу понадобилось открывать окно?! Даже когда совсем недавно специальная оконная служба висела в своих люльках на наружной стене и мыла к весне все окна, никому в голову не пришло их открывать. Их помыли снаружи, а потом изнутри, только и всего.
Зачем шеф его открыл?!
Он открыл окно, оставил Петра Борисовича мерзнуть за неработающим компьютером и ушел неизвестно куда, потому что в юридической службе он не был. Вдобавок он еще зачем то наврал Варваре, что ушел именно к юристам.
Возможно, про юристов он наврал потому, что в этом случае его трудно было проверить. К юристам никто и никогда не обращался “просто так”, и никто с ними не дружил. Кроме того, шеф абсолютно уверен, что его секретарша тупа и запугана, а юристы – птицы высокого полета, каста браминов, и Варвара не посмеет к ним сунуться.
Варвара сунулась. Шеф к ним не приходил.

( Read more... )

– Я просто люблю свою работу, – сказала Варвара осторожно.
– Это правильно, – одобрила Лина и откинула за спину иссиня черные вьющиеся волосы. На пальце сверкнул не правдоподобно огромный бриллиант обручального кольца. – Сюда поставьте, пожалуйста. Спасибо, Катя.
Шикарная Катя – вот, оказывается, как зовут девицу в приемной! – поставила перед Варварой аппетитно дымящуюся кружку и тарелку с половинками лимона. Лина деловито насыпала себе сахару – три ложки, Варвара считала.
– Что вы хотели узнать, госпожа Лаптева?
– Пожалуйста, – попросила Варвара, – пожалуйста, называйте меня по имени. Меня зовут…
– Извините, Варвара, – перебила юристка, – это я по привычке. Мы все друг друга именуем господами. Корпоративный стиль! Вы тоже называйте меня просто Линой. Я вас слушаю.
Варвара осторожно поставила свою кружку на крохотный свободный от бумаг пятачок. Она сильно нервничала.
– Альберт Анатольевич просил меня узнать, не оставлял ли он у вас свою визитницу. Он где то оставил ее и теперь не может найти.
– Вы пришли по просьбе Альберта Анатольевича? – спросила Лина, изучающе глядя на Варвару.
Варвара думала только одну секунду.
Она с самого начала знала, что так все и будет. Вся ее конспирация шита белыми нитками. Конечно, шеф не стал бы присылать ее ни за какой визитницей. Он пришел бы сам или, на худой конец, позвонил – недаром юристы в компании принадлежат к касте браминов!
– Лина, – быстро произнесла Варвара, – мне нужно узнать, где был мой шеф, когда у нас в кабинете умер посетитель. Он сказал, что пошел к вам. В смысле, шеф, а не посетитель.
– Зачем вам это нужно?
– Я оказалась между двух огней, – Варвара опять взяла свою кружку и отпила из нее, – и даже не знаю, между каких именно. Мне нужно все выяснить, или на этот раз я попаду в неприятное положение. Вернее, уже попала.
– Но ведь тот тип просто умер, и все, – с недоумением сказала Лина, – или я чего то не знаю?
Осторожней! Как можно осторожней, чтобы не наступить на хрупкий лед, который моментально проломится под тобой, и ты утонешь. Ничего лишнего, ни слова, ни движения.
– Я тоже толком ничего не знаю и пытаюсь выяснить.
Лина задумчиво покачала себя в кресле туда сюда.
– Это ваш шеф сказал, что был у меня?
– Да.
– Странно, – Лина перестала качаться и посмотрела на Варвару. – В тот день, когда случилась эта.., неприятность, Альберт Анатольевич к нам не приходил.
– Именно к вам или вообще в юридическую службу?
– Ни ко мне, ни к кому другому, – уверила Лина. – Больше того, Илария Ветлинская тоже не появлялась.
– Спасибо, – поблагодарила Варвара, – большое спасибо.
– Не за что. И все таки зачем вам это нужно? – заговорщицким тоном спросила Лина. – Можете мне сказать, я вас не выдам.
Но разве Варвара могла быть уверена, что Лина ее не выдаст!
– Я хочу кое что проверить, – пробормотала она, – это по работе, а не из за того, что.., не из за трупа.
Лина кивнула, как будто принимая ее объяснения, и Варвара быстренько убралась восвояси.
Как только дверь за ней закрылась, Лина сняла телефонную трубку. В том, что нужно звонить, она не сомневалась ни секунды.
В приемной маялась Наташа Минаева, поглядывала на дверь.

( Read more... )

Моментально наплевав на Варвару, Тяпа ринулась к нему, скользя когтями по бесценному паркету, и стала прыгать, кидаться, припадать на передние ноги и взлаивать от переизбытка эмоций.
– Доброе утро, Иван Александрович. Что приготовить на завтрак?
– Овсянку, ветчину, джем, тосты, кофе, – ответил он, не раздумывая, как на уроке. Сидя на корточках, он чесал желтое Тяпино пузо, Тяпа от счастья дрыгала лапами и ухмылялась во всю пасть. Как только он поднялся, она вскочила, опять припала на передние лапы и стала носиться вокруг овального стола, на виражах притормаживая шеей.
– Что за собака! – сказала Анна Семеновна весело. – Не собака, а наказанье божье.
– Ты позвонила? – спросил Иван у Варвары, подошел и поцеловал ее.
Все как надо – утренний поцелуй, свежевыбритая вкусно пахнущая щека, королевский замок, приветливая прислуга, кофейный дух и даже собака на заднем плане.
"Немедленно бежать, – пронеслось в голове у Варвары. – Сию же минуту и до канадской границы. Нигде не останавливаясь”.
– Как это я забыл? – спросил Иван, ничего не подозревавший о канадской границе. – Надо было вчера примочку приложить! Сегодня уже поздно. Ты позвонила?
– Я.., позвонила, – согласилась Варвара. Сердце как бешеное молотило в избитые ребра. Нужно уходить. Здесь нельзя оставаться. Она все обдумает потом, но оставаться здесь нельзя.
– Я сказала Тане, что приеду к ней на работу. Она сегодня в поликлинике на приеме. И шефу позвонила. Странно, но меня почему то пока не уволили.
Иван неопределенно хмыкнул.
– Наверное, я даже не буду завтракать, – храбро заявила Варвара, отступая в сторону коридора. Иван, поджав босые ноги, сидел на высоком стуле, жевал тост и смотрел на нее с интересом. – Я сейчас оденусь и поеду. Большое спасибо.
– Во что?
– Что – во что?
– Во что ты оденешься?
Варвара посмотрела на него беспомощно, и, по мере осознания этого важного вопроса, на лице у нее стал проступать ужас. Иван отвернулся.
Ее немедленная готовность бежать – неважно куда, лишь бы из его дома, – злила его. В конце концов, он ничем ее не обидел. Он все сделал как надо, даже уколы. Он честно сказал ей, что хочет ее. Это вызвало такую панику?!
– А моя одежда?..
– Одежды никакой нет. Можешь посмотреть в ванной на то, что осталось. Ну, куртка, конечно…
– Куртку я сейчас отнесу в химчистку, – вступила Анна Семеновна, – они вернут через три часа. Наверное, придется подождать.
– “Молнию” тоже нужно менять.
– Поменяем, – сказала Анна Семеновна, – садитесь, пожалуйста, все готово.
– Иван, я не могу здесь оставаться, – выпалила Варвара, как только домработница скрылась в коридоре. Варвара подивилась ее проницательности – или вышколенности?
– Ну и не оставайся, – ответил он холодно, – уходи. Хочешь, я дам тебе свои брюки?
– Они на меня не налезут! – закричала она. Ей хотелось заплакать. – Ты что? Не понимаешь?
– Нет, – отрезал он, – не понимаю.
Она шмыгнула носом.
Как сказать ему, что она должна бежать, спасаться, или случится что то такое, что изменит ее жизнь навсегда, и она не справится с этими изменениями?!
Ей не место в замке, а он не может, не должен говорить с ней так, как будто она на самом деле его интересует, и целовать ее утренними поцелуями, и тискать ее грудь, и обещать какое то продолжение, и чесать желтое собачье пузо, сидя на корточках, – от движения его рук у Варвары мутилось в голове.
Этого. Не может. Быть.

( Read more... )

– На машине, спасибо.
Бессменный Осип, наверное, уже все газеты прочитал, все кроссворды отгадал, всю музыку послушал, все прутья в кладбищенской ограде сосчитал.
…Что покойный Мухин делал ночью в кабинете?! Он никогда не работал по ночам! Он всегда говорил, что «после девяти он не губернатор, а нормальный мужик», и бравировал, и гордился этим! Модные штуки – работать, мол, работать и работать – нисколько его не занимали. Он был слишком уверен в себе, чтобы тратить на работу времени больше «положенного».
…Откуда у него пистолет? Нет, конечно, он вполне мог купить его, или получить в подарок, или найти на улице, но все это невероятно, невероятно!.. Он не испытывал ни тяги, ни интереса к оружию – в силу возраста и положения, которое занимал довольно давно. Мальчики от политики, только что выскочившие ниоткуда и гордившиеся своей «причастностью» – пистолетами, джипами, мигалками, охранниками, тысячедолларовыми костюмами, – изгонялись из его окружения немедленно. То есть, разумеется, оставались на своих постах, но больше доступа к губернатору не имели – чтобы не раздражать батюшку.
…Почему он застрелился? Ничего такого не происходило – президент не вызывал его на ковер, счетная палата не проводила расследований. Правда, криминал воевал с криминалом, но так было всегда. Выборов и тех не предвиделось в ближайшее время, только через два с половиной года, и рано еще думать с холодеющим сердцем – как там дальше?!
Что могло случиться, что заставило «медведя, бурбона и монстра» в ночном кабинете приставить к виску холодное дуло?! Почему именно сейчас?! Или узнал то то такое, о чем во врачебном диагнозе говорится – несовместимо с жизнью?
Что? От кого? Когда?
И – самое главное – ни вопросы, ни ответы не могли иметь к Инне отношения. Не только непосредственного, но и вообще никакого!.. Зачем так настойчиво прятала лицо Любовь Ивановна, зачем звала ее к десяти на городскую квартиру?
Осип Савельич, завидев ее, выскочил из машины и распахнул дверь в теплое и душистое нутро – она не любила в салоне сигаретной вони, и водитель смолил свои «самокрутки» только на улице. Стуча зубами, Инна пробралась на переднее сиденье и повернула к себе вожделенную решетку отопителя. Оттуда ровно и сильно дуло теплом, и она замерла, закрыв глаза.
– Где это видано, чтоб на кладбище по три часа!.. Ишь, развлечение какое выдумали – как будто не в последний путь, а в армию провожают!
– Ладно тебе, Осип Савельич.
– Да ничего не ладно. Смотри, синяя вся! Может, выпьешь вот тут у меня… один глоток. Для здоровья.
Инна открыла глаза и покосилась на своего «кулака и белобандита». Он выудил из кармана плоскую металлическую флягу и тыкал ею Инне в бок – переживал за ее здоровье. Угрюмая физиономия выражала заботу пополам с досадой.
Старый друг. Боевой товарищ. Член семьи.
– Давай, Осип Савельич.
Осип проворно отвинтил крышечку, сунул фляжку Инне под нос, а сам опять зашуровал в кармане, отодвинувшись к самой двери.
Она глотнула теплой водки – изрядно. Не поперхнулась, но задышала ртом.
– На, закуси, закуси скорее!
В пергаментной бумажке лежали три толстых куска сальной от тепла колбасы и залоснившийся кусок сыра. Инна отщипнула сыр.
И водка, и колбаса с сыром были взяты на кладбище специально для нее, и она умела оценить это. Осип никогда не пил – ни за рулем, ни без руля. В молодости набаловался, хватит, – так это называлось.
Она тоже о нем заботилась. В ресторанах всегда заказывалась и упаковывалась отдельная порция, отправлялся официант – специально для него. Она никогда не держала его «просто так», лишь бы стоял, не вызывала без нужды, не хамила ему и не помыкала им.
Вдвоем они были отличной командой, хоть Осип терпеть не мог ее мужа и никогда и никуда его не возил.
– Найми ему такси, Инна Васильевна, – как то сказал он в сердцах, – а у меня машина того… сломалась.
Инна не стала уточнять, что случилось с машиной, которая только утром исправно отвезла ее в Совет Федерации, и Виктор поехал на такси.
Впрочем, когда через два часа ей опять понадобилось «выезжать», Осип бодро доложил, что готов.
– А машина? – спросила она, для того чтобы прояснить все до конца. Она терпеть не могла двусмысленных положений. – Машина то сломалась.
– Починилась, – буркнул помрачневший Осип, – как сломалась, так и починилась.

* * *


( Read more... )

– Надо, чтобы олигархи поддержали, а они пока что то его не очень…
– Павел Иванович, а правда, что Адмиралов продал контрольный пакет «БелУголь»?
– Говорят, что продал, а там… не знаю.
– А в «Коммерсанте» вчера статья была…
– Ваш «Коммерсант», пожалуй, набрешет!..
– А эти небось знают!
– Коку же и знать, как не им.
– Кого еще президент поддержит…
– Хруста он поддерживает.
– Да про эту поддержку сам Хруст и толкует, а как на самом деле, никто не знает.
– Кто же «БелУголь» перекупил?.. Появится тут у нас… новая фигура да и выскочит в губернаторы!
– Никто никуда не выскочит, у нас край, а не цирк!
Инна отступила в снег, пропуская всю замерзшую и очень озабоченную компанию.
– Инна Васильевна! Ты давно из Москвы?..
– Два дня. Как узнала, так сразу и прилетела.
– А… откуда узнала?
Это был очень важный вопрос, самый важный – кто кому звонил, кто кого вызывал, кто от кого узнал.
Король умер, да здравствует король, все правильно.
Все претенденты, едва узнав, что престол освободился, кинулись собирать и группировать вокруг себя «своих». Тех, кто подставит спины и плечи, чтобы хозяин вскарабкался по ним на высокое и теплое место, и утвердился на нем, и окопался, и настроил укреплений и дотов, а потом, бог даст, распределил бы вожделенные «доходные места» – в соответствии с высотой и шириной подставленной спины или, напротив, вне зависимости от размеров спины, зато в соответствии с умением ее владельца убедить царя в несомненности своих заслуг.
Инне звонил Якушев – и.о. царя, самая сильная на сегодняшний похоронный день шахматная фигура. Инна таким образом оказывалась «в команде» первого претендента на трон и приобретала некий особый статус. Статус пока не был, так сказать, закреплен за ней официально, потому что с Якушевым по приезде она так и не виделась – тот был слишком озабочен смертью губернатора и ситуацией вокруг нее.
О смерти Мухина говорили шепотом и тревожно оглядываясь по сторонам – странная смерть, непонятная, волнующая.
Губернатор был найден мертвым в своем кабинете – с черной дыркой в виске и пистолетом, валявшимся под правой рукой, на красном «кремлевском» ковре. Якушев, позвонивший Инне в Москву, сказал: «Убит». Прессе «скормили» несчастный случай. Если бы пресса была московской, а не белоярской, так просто от нее отвязаться ни за что не удалось бы. Местная проглотила «несчастный случай и неосторожное обращение с оружием», и было очевидно, что проглотила просто так, от неожиданности. Московская пресса в игру еще не вступила, и Инна знала совершенно точно, что грянет грандиозный скандал, когда вступит.
К тому времени, когда Инна оказалась в Белоярске, версия, та самая, которая для «внутреннего пользования», а не для прессы, поменялась – самоубийство, вне всяких сомнений. И поза, и пистолет, и время классическое – зыбкая грань между ночью и утром, когда демоны выбираются из своей преисподней и, злобно скалясь, начинают грызть и терзать слабый человеческий мозг, подкидывать гадкие мысли и сооружать чудовищные образы, спасение от которых – только смерть. Уйти, не жить, не смотреть, кануть в небытие и беспамятство.
Слаб человек, слаб. О чем ты думал, Анатолий Васильевич, когда приставлял к голове холодное, гладкое, страшное дуло? Кто тебя под руку толкал? Что ж ты так… не устоял? Как ты мог?..
Инна скорбно кивала, соглашалась, теребила в кармане зажигалку – и не верила в версию самоубийства.
Она мало знала Мухина, но и того, что знала, было достаточно, чтобы не верить.
Он был «медведь, бурбон, монстр» – такой же кадровый работник, как Симоненко, закаленный «партийным аппаратом» и отобранный той системой для руководства той страной. Он был твердо убежден, что все, что делает, – только во благо, даже когда во вред, все равно «во благо».
Он не лез в крупный бизнес, не пытался прижать криминал, не удалял от власти олигархов и не ссорился с федеральной властью. Он был вполне удовлетворен положением, которое занимал, и даже верил в то, что он на самом деле губернатор – кортеж состоял по меньшей мере из четырех машин, мигалки заполошно мигали, гаишники вытягивались вслед по стойке «смирно», личный самолет с красным бархатным салоном исправно возил его в Москву и обратно, колхозники и колхозницы встречали с рушниками и караваями. В Кремле его тоже принимали с почетом, без рушников и караваев, правда, но вполне уважительно, и он, давая интервью, говорил, намеренно и значительно окая, соблюдая максимальную «близость к народу»: «Когда губернаторская власть сильна, когда она уважаема, тогда и порядок будет!»
За ним не было никакого бурного криминального прошлого, он не являлся ставленником «промышленных группировок», единственной серьезной его бедой был сын, не удавшийся во всех отношениях.
– Ты на машине, Инна Васильевна, или подвезти тебя?

( Read more... )